На указанный почтовый адрес

отправлено письмо с ссылкой
для подтверждения подписки.
Главная → Очерки наших читателей → Немцы в Сибири

Немцы в Сибири

Александр Потемкин

г. Екатеринбург

Я думаю, что в данном случае нет никакого смысла придумывать героям вымышленные имена, новые внешности, черты характера и биографии. Никто ведь не сотворил ничего предосудительного, и ни над кем я не приглашаю вас посмеяться.

 В том году в экипаже нас было трое: Валеев, Слава Лидер и я…

 

          Это было самое длинное путешествие из всех наших походов по северным краям. Только водная часть пути по трём рекам – больше пяти сотен километров. По обычной закономерности походов всё было хорошо только с самого начала… Особенно с погодой. В первые дни, когда мы оказались на реке, стояла ясная осенняя погода с солнечными днями и заморозками по ночам.

Воды в реке было мало, и рыба ловилась вполне прилично. Попадались некрупные таймени, и вдоволь было щуки. Дня три мы развлекались прогулками вверх и вниз по реке с рыбалкой и охотой. В верховьях, самых диких местах реки, всегда хочется пожить подольше, но надо было потихоньку строить катамаран и скатываться вниз. Потом пошёл дождь. В первый день – мелкий, моросящий, барабанящий с утра по палатке и разрешающий подольше поспать… Поскольку мы ещё не потеряли оптимизма в восприятии окружающей действительности, то дождь нам был нипочём. Ну, подумаешь, выпьем чуть больше спирта за эти дни - не беда. На второй день дождь пошёл с пузырями на воде. После двух суток непрерывного дождя вода в реке должна была неминуемо подняться. Вопрос был в том – насколько высоко.

          Взаимодействие с дождливой погодой в лесу происходит примерно так. В первый день всё время прячешься от дождя то в палатке, то под тентом, жмёшься к  костру со всякими хозяйственными делишками. А на второй день, особенно если дождь идёт непрерывно, начинаешь ощущать, что так теперь будет всегда, что это и есть нормальная погода для жизни. Психика довольно быстро адаптируется к мокрой окружающей действительности, и  бродишь по лесу, уже не замечая промокшей одежды и крупных холодных капель, падающих с веток за воротник. Всегда знаешь, что вечером можно будет просушиться у костра.

 

          Конечно, немаловажную роль в «нейтрализации» хмурой и дождливой погоды играет алкоголь. В нашей компании есть даже поговорка на эту тему (авторство я приписываю себе): «Сто граммов спирта перебивают любую непогоду». Конечно, сто граммов спирта – это уже предельная доза и относится она к ненастью, а не к «переменной облачности с кратковременными дождями». Естественно, здесь важно не переборщить, не дойти до состояния вялости и лени, не разменять день на банальную пьянку… Но выпивать за погоду следует. Обязательно и регулярно. В конце концов, что-то должно закончиться раньше – дождь или спирт…

 

          На третий день уже под непрерывным дождём мы построили катамаран. Вода в реке начала подниматься. Вечером мы со Славой решили половить щучек, чтобы обезопасить себя от «безрыбья» высокой воды. Благо, до места рыбалки было недалеко – всего-то переплыть реку в заводь на противоположном берегу. Щуки в этот вечер были азартны. Мы со Славой -  тоже. Валеев, наблюдая от костра за нашими успехами, иногда подходил к берегу и через реку орал нам что-то вроде: «Куда вы их столько колбасите, на … нам нужна эта щука?» и т.д. Может быть, завидовал нашей удачной рыбалке, а может, действительно так считал… Позже, каждый день во время еды, как только Валеев брал в руки кусок жареной щуки, Слава припоминал ему эти оппозиционные выступления…

 

          Дождь шёл всю ночь. Проснувшись утром на четвёртый день дождя, мы поняли, что наш «домашний» мыс  неизбежно затопит в ближайшие часы. Надо было срочно эвакуироваться. Мы свернули лагерь, погрузили вещи на катамаран и отчалили.

На куканах из длинных верёвок за катамараном плыли две пленницы – две пятикилограммовые щуки из  вчерашней добычи. Живые консервы. Иногда какая-нибудь из них догоняла катамаран, тыкалась в сапог и заставляла вздрогнуть от неожиданности. И пристально смотрела из-под воды нехорошим взглядом. Щуки не питали иллюзий по поводу своей дальнейшей судьбы. Как деревенские жители дают поросятам и бычкам ласковые имена (зная, что забьют их к ноябрьским праздникам), так и мы накануне нарекли щук: одну - Танькой, другую - Манькой. Таньку вытащил я, а Маньку – Слава. У моей щуки был приличный живот, и на вечернем взвешивании трофеев она завоевала первое место. Позже выяснилась причина дефекта фигуры – в желудке у Таньки оказались останки полупереваренной безымянной щуки, весом, судя по размеру хвоста, под килограмм. Слава тогда бросился оспаривать наше с Танькой первенство, но Валеев, выступив арбитром, сохранил наш титул, оставив неизменными правила состязаний – учитывается «живой» вес, а не «чистый».

Дождь шёл ещё три дня. Река вспухла и разлилась, на глазах превратившись из милой и уютной таёжной речки в какое-то подобие Амазонки. Деревья, по которым угадывались берега, стояли в воде, и вода уходила далеко в лес. Не стало ни мысов, ни плёсов, ни перекатов – всё сравнял и поглотил быстрый и мутный поток. На какой-то день пути мы включили мотор, но казалось, что скорости  слабенький «Ветерок» почти не добавил – настолько стремительно неслась вода. Рыбалки не было, и надо сказать, что до конца нашего путешествия река так и не смогла оправиться от этого половодья.

                                       

День за днём течение несло нас вниз, а река, казалось, разливалась всё шире и шире. Самым трудным было выбрать место для ночёвки – каждый день присматривать подходящий сухой бугор мы начинали часа за два до того, как надо было становиться на ночлег. И если такое место попадалось, то мы не рисковали и останавливались. В противном случае можно было до наступления темноты тыкаться в затопленные кусты и плавать вокруг стоящих в воде деревьев…

Нельзя сказать, что наше путешествие проходило совсем уж кисло. Мы далеко не бедствовали. Запасы круп и сала позволяли нам питаться вполне сытно, хоть и однообразно. Да и винный погребок ещё не обсох… Изредка скучное меню оживлял утиный супчик. Дорога давала пищу и кое-какие впечатления.

Как-то мы встали на ночёвку у подножия высокого бугра. Рядом с бугром реку пересекал зимник. Пройдя по чавкающему водой зимнику с километр, мы увидели рядом с «дорогой» вполне добротную избушку. А когда подошли ближе, то из чердачного окна избушки, напугав нас, с шумом выпорхнул выводок рябчиков. Я никогда не слышал, чтобы рябчики жили на чердаке. Наверное, прятались там от дождя. Слава тут же обеспечил нам вполне  праздничный ужин.

Не менее интересной избушка оказалась и изнутри. Как мы поняли, зимой она служила прибежищем для водителей, перевозящих грузы по зимнику. Внутри все стены строения были оклеены винными и водочными этикетками. Экзотические обои покрывали всю площадь стен, без просветов, а кое-где было видно, что и не в один слой. Чего здесь только не выпивали… Частично экспозиция отражала предпочтения местного населения – водители пили то, что везли в кузове (обычно это была дешёвая водка и красное вино). Некоторые образцы обоев демонстрировали утончённые вкусы пассажиров – встречались этикетки от виски, джина и даже рома. Видно, что никто из посетителей этой гостиницы не задумывался о количестве промилле в крови – в тайге не бывает ГАИ, а совершить ДТП в глубокой канаве зимней дороги непросто, даже если уснёшь за рулём… Кстати сказать, разъезд встречных машин  на зимнике происходит так. Одна из машин, выбрав место без деревьев, разгоняется и залетает в сугроб, выскочив из колеи. Вторая машина проезжает по освободившейся дороге, останавливается, водители разматывают буксировочный трос, и вторая машина вытаскивает первую. Вот так… Вернёмся к этикеткам.  Рассматривая некоторые из них, я рефлекторно сглатывал слюну. Иные же могли занять достойное место в моей домашней коллекции из четырёх томов. Но, подчиняясь железному правилу - ничего не брать из таёжных избушек без крайней необходимости, я подавил в себе любовь к сувенирам.

Ещё в том году мы видели много гигантских подосиновиков – их шляпки не помещались в ведро. Природа щедро откликнулась на прошедшие дожди. Грибы были на удивление чистыми – ни единого червячка: нет людей – нет и мух…

Были и курьёзные случаи. В один из дней после многочасового убаюкивающего сидения на катамаране нам захотелось размять ноги. Я выбрал местечко посуше, сбросил газ и ткнул катамаран в берег под высокими кустами. Когда совершенно случайно поднял взгляд вверх, то увидел, что прямо над нами на высоте метров трёх сидел глухариный выводок… Экипаж замер. Слава мягко лёг на спину на палубу катамарана и поднял ружьё вертикально вверх. Грохнул выстрел. Я приготовился увернуться от падающей с неба добычи, но птицы по-прежнему сидели над нами. Грохнул второй выстрел. Молодой петух улетел в лес, а три глупых копалухи остались сидеть на ветках. Я с недоумением посмотрел на многократного чемпиона области по стрельбе на траншейном стенде, а Валеев вполголоса что-то съязвил… Конечно, положение для стрельбы лёжа на спине вверх было нестандартным, но всё-таки со Славиным опытом… После третьего выстрела одна из копалух, почти как в фильме про барона Мюнхгаузена, упала на катамаран, остальные две улетели  в лес. Слава спрыгнул с катамарана, чертыхаясь, продрался через кусты, и в течение получаса из леса прозвучали ещё два выстрела. Мы знали, что из стандартных положений чемпион не промахивается. Оставшись вдвоём, мы с Валеевым вдоволь пообсуждали промахи с расстояния в три метра, но потом, когда Слава вернулся, всё встало на свои места. Оказалось, что, во-первых, катамаран качался на волнах, поднятых мотором, а, во-вторых, целился Слава птицам в голову, чтобы с близкого расстояния не превратить добычу дробью в решето. Насколько Слава был прав, я понял позже на своём примере, когда выстрелил в рябчика с расстояния в десять метров. Я долго искал добычу под деревом, на котором сидел рябчик, и нашёл совершенно случайно метрах в пятнадцати от этого места – унесло выстрелом. От рябчика остались только голова и лапки. Употреблению в пищу он не подлежал.

Вечером, выпивая под закуску из жареного глухариного мяса, мы осыпали Славу комплиментами. Закладывая на сковородку очередную порцию мяса, он спросил, сколько ещё жарить. Было так вкусно, что мы с Валеевым дружно ответили: «Сколько будешь жарить, столько и будем есть!» Сдались мы где-то на четвёртой сковородке…

          В один из дней мы встретили на реке первого человека. Гул лодочного мотора слышен был издалека. Звук быстро приближался – моторка по высокой воде шла стремительно, срезая по мысам излучины реки. Через несколько минут лодка причалила рядом с нашим катамараном, и из неё вышел очень подвижный и весь какой-то залихватский мужичок – житель ближайшего посёлка.

Он присел у нашего костра, и через десять минут мы знали уже все поселковые новости - и свежие, и не очень. Когда человек в лесу приходит к твоему костру, твоё дело, как хозяина - предложить ему поесть, выпить чаю и не только чаю… А уж его дело - выпить или отказаться. Мужичок не отказался. Потом не отказался ещё несколько раз. За это время он поведал нам, что работает в поселковой школе учителем, сообщил о всех проблемах подготовки к учебному году, о трудностях работы и о малости зарплаты… В общем, гость оказался разговорчивым. Обычно местные больше слушают, чем говорят. Когда же физический объём гостеприимства оказался исчерпанным, учитель попрощался. Слегка покачиваясь, он дошёл до лодки, оттолкнулся шестом от берега и вывел лодку на течение. Затем  нагнулся над мотором и дёрнул шнур стартёра. Мощный мотор фыркнул, завёлся и толкнул лодку. Учитель пошатнулся и едва не свалился в воду. У меня внутри всё сжалось – сколько жизней унесла холодная вода этих рек, когда пьяные мотористы заводили мотор на скорости, не переключив на нейтраль… Но учитель оказался мужиком проворным, схватил румпель, выровнял лодку на струе и дал газу. Исчез он так же стремительно, как появился…

          На следующий день наше маленькое судно достигло места слияния реки с Северной Сосьвой. Дальше предстояло двести километров плыть против течения. Сосьва была огромна! Половодье превратило её в Обь. Нашему маломощному «Ветерку» предстояло серьёзно потрудиться. Не выходя на течение, прижимаясь к берегу, мы медленно поползли вверх по реке. За одним из изгибов реки мы увидели над берегом дым костра. Рядом  стояла моторка. У костра сидели двое: один -  довольно угрюмого вида мужик, другой – молодой парень. Мы подошли к костру: «Здорово, мужики!» «Здорово», - протянул крепкую руку угрюмый. Длительное общение не входило в наши планы, нам надо было так - размять ноги да узнать, далеко ли до посёлка. Но на костре стоял горячий чайник, хозяева пригласили, и мы принесли из рюкзаков кружки. Слово за словом – какие новости в посёлке, летают ли вертолёты, да что с рыбалкой, но так и не разговорились. Мужик отвечал односложно, неохотно, угрюмо поглядывал на нас исподлобья. «Может плеснём в чай по маленькой для сугреву?» - предложил я. Хозяева одобрительно закивали. Горячий чай быстро доставил алкоголь в кровь, и после чая решили выпить за знакомство. У хозяев нашлась закуска – варёная лосятина, у нас – редкое в этих местах свиное сало (лесные люди свиней не держат). Понятно, что выпивать под такую закуску – одно удовольствие. «Ваня Зальцман», - после третьей представился угрюмый. «Лидер, Вячеслав», - протянул руку Слава. Ваня с интересом и уже не исподлобья посмотрел на Славу: «А что это за фамилия такая - Лидер?» «Обыкновенная фамилия, папа был немец», - сказал Слава. «Как немец? Так ведь я тоже немец! - воскликнул Ваня, – Ну, ребята, давайте, наливайте по полной!» Тут всё и началось! Мы подружились быстро и крепко. Особенно большими друзьями стали Слава и Ваня. Тут я глубоко осознал, что национальный фактор – второй по значимости после половой принадлежности. После пятой Ваня начал про жизнь. Оказывается, Ваня сидел. И сидел долго – лет пятнадцать. За убийство. Какая-то браконьерская рыбалка на Волге, пьянка, ружье под рукой… И три застреленных егеря. Вот так… Жутко. После освобождения Ваня не нашёл себя в городе и подался «на севера» - сначала на вахту, а потом и жить. На севере много людей с поломанными судьбами, тех, кто вышел из зоны и не захотел туда возвращаться. В этих местах, где быстро и точно определяется суть человека, для сильных личностей есть шанс адаптироваться к новой жизни. Так было и с Ваней – сейчас он в посёлке весьма уважаемый человек…

                                      

          Пока мы всё это узнавали, немцы выпивали за всё национальное. Не тронули, кажется, только фюрера и третий рейх… Мы с Валеевым скромно присоединялись к шумным тостам. Надо сказать, что Валеев по национальности - татарин, а я – русский…  

          Затем Ваня по секрету рассказал нам, что на днях добыл лося, и пригласил к себе на котлеты из лосятины. И уж когда степень доверия преодолела все разумные границы, Ваня показал нам своё оружие. Это было что-то! Я не большой знаток по оружейной части, но то, что показал нам Ваня Зальцман, было уникально. Ваня вытащил из-за дерева малокалиберную винтовку, ствол которой был навит из полосы дамасской стали! Это был раритет, антиквариат, музейный экспонат - называйте как хотите. На прикладе винтовки был прикреплён миниатюрный кожаный патронташ. Где Ваня откопал этот экзотический ствол, он не сказал. Дело в том, что ему, как отсидевшему серьёзный срок, оружие не положено было иметь ещё очень долго. А в тайге без оружия нельзя. Вторая удивительная вещь заключалась в том, что с этой малокалиберной винтовкой Ваня лося-то и добыл… Охотники поймут меня, что поверить в это трудно, но, забегая вперёд, скажу, что котлеты из лосятины мы видели.

          Бросив незаконченными все свои дела, ради которых он с напарником оказался на реке, Ваня категорически настоял на том, что мы должны заехать к нему в гости в посёлок, до которого, как оказалось, было совсем недалеко. Местные умчались на моторке накрывать стол, а мы погрузились на катамаран и вдоль берега поползли против течения…

          Жил Ваня Зальцман рядом с пристанью, на втором этаже двухэтажного многоквартирного деревянного дома. Когда по скрипучей деревянной лестнице мы поднялись в квартиру, перед нами предстало всё великолепие городской жизни: сервант с хрустальными бокалами, телевизор с видеомагнитофоном, мягкий диван, белый унитаз и прочие прелести, на которые мы совсем не обращаем внимания в обыденной городской жизни. За две недели, проведённые в лесу, мы успели основательно поотвыкнуть от всего этого. Слегка смущаясь, мы стянули сапоги и размотали портянки. Да-да, тогда ещё не было великолепных туристических носков «Lorpen», и мы в лесу носили портянки. Кстати, самыми ценными были портянки из тёплых детских пелёнок, но это было большой редкостью, потому что пелёнки переходили по наследству от малыша к малышу… Угадать в наших портянках детские пелёнки можно было лишь с большим трудом, и это ещё  больше усиливало наше смущение. Чтобы побороть возникшую неловкость, я тут же отправился в ближайший магазин за водкой и свежим хлебом. Наши запасы спиртного были сильно подорваны недельным ненастьем, а хлеба мы не ели уже дня три. Понятно, что в магазине я пожадничал. Сколько я взял водки – не помню, но много, очень много, значительно больше, чем мы могли выпить за один раз… По дороге из магазина я съел полбулки хлеба – хлеб в маленьких лесных посёлках потрясающе вкусный. Когда его выпекают, то не добавляют никаких современных мерзостей вроде консервантов и усилителей вкуса. И не добавляют сухарей, намолотых из старого нераспроданного хлеба. Из булок, что остались на прилавке, в пекарне каждый день сушат сухари – зимой их возьмут охотники на промысел. Свежий хлеб на тридцатиградусном морозе замерзает, и его невозможно ни откусить, ни отрезать ножом. Поэтому – сухари… Вот такой простой секрет вкусного хлеба, а вовсе не глютамат натрия…

Когда я вернулся в квартиру Зальцмана, победно позвякивая тяжёлым пакетом, на столе уже стояли большие хрустальные стопки и тарелки со всяческой лесной закуской – с брусникой, с солёными грибами, с лосятиной, с рыбой. Не хватало только водки и хлеба… Первые две бутылки проскользнули под такую закуску незаметно. После третьей -  Слава с Ваней начали называть водку шнапсом, а нас с Валеевым – камарадами. Потом во время перекура Ваня повёл нас показывать свой ледник. Это было грандиозное сооружение – огромный погреб, вырытый в песчаной почве, с укреплёнными стенами и потолком. На глыбах льда, намороженных за зиму, хранились припасы семьи Зальцманов. Отведали мы из того ледника солёных язей. Язи были первоклассные – все, как на подбор, по килограмму и на вкус -  как будто пойманы несколько дней назад. Но на дворе стоял сентябрь, а солили язей в мае. Несколько рыбин Ваня уговорил нас взять в качестве угощения. «Лучший ледник в посёлке», - без тени хвастовства, но с полным осознанием факта резюмировал экскурсовод. То ли выпил я к тому времени уже порядочно, то ли действительно это было так, но стал замечать я, что всё вокруг Зальцмана отмечено печатью немецкой тщательности, порядка и качества…

          Небольшой перерыв, проведённый на свежем воздухе, дал участникам  застолья свежие силы. Уничтожение алкоголя развернулось с новым энтузиазмом. И тут Ваню понесло. Он сдвинул стеклянную стенку серванта, запустил руку в его хрустальное нутро и выставил на стол бутылку «Амаретто». Тщетно пытались мы отговорить хозяина от употребления деликатесов, но Ваню было не удержать. Как тут же выяснилось, эту бутылку привезла три года назад из Москвы, из отпуска, Ванина жена. И, поскольку никто в кампании не имел представления о том, как следует употреблять сей ликёр, мы цинично налили его в водку. Получилось вкусно. Каким-то дальним уголком сознания мы понимали, что участвуем в уничтожении семейной реликвии, всё равно, как если бы Ваня сдал в ломбард бабушкины драгоценности, но совесть почему-то молчала, словно онемела, а может, уже напилась и уснула… Немцы пили за фатерлянд,  за историческую родину, за немецкий порядок. Вспоминали и о русских с татарами (о нас с Валеевым) и тогда выпивали за дружбу между народами… Дальше в бой с алкоголем должна была вступить тяжёлая артиллерия в виде котлет из лосятины. Ваня пошёл на кухню. Первая сковородка с котлетами уже шкварчала на плите, распространяя потрясающий запах. Тут я высунулся из окна, чтобы выкурить сигарету, и с удивлением увидел Славу, очень быстро и по-деловому шагающего от дома к берегу, к тому месту, где стоял наш катамаран. Пока я искал Валеева, чтобы поделиться с ним непонятным наблюдением, в прихожей хлопнула входная дверь…

          Природа устроила так, что в этих местах женщины некрасивы. Конечно, в нашем понимании красоты. «Если мне начинают нравиться местные женщины, значит пора из леса в город», - как-то пошутил Слава Лидер. Жена у Вани Зальцмана была из местных. Она была не просто несимпатичной, а откровенно некрасивой. Но, как тут же выяснилось, это был не главный её недостаток. Как она орала! Ещё из прихожей она увидела стол с остатками пиршества и без увертюры прошлась по Ване Зальцману и его родственникам: «И ты - алкаш, и вся твоя … родня - алкаши». Затем, вполне органично применяя ненормативную лексику, зацепила и нас с Валеевым. Что-то вроде: «Где ты нашёл этих уродов?!», - ну, и т.д. В прихожей она сняла пальто, нагнулась, расстёгивая молнии на модных сапогах, но даже в согнутом положении орать не прекращала. Понятно, что мы с Валеевым тут же обратились в бегство, но как-то очень неуклюже. Дело в том, что для наматывания портянок желательно принять сидячую позу. Опасаясь рукоприкладства и того, что наше сидение в коридоре и возня с портянками будут восприняты как изощрённое издевательство, мы с Валеевым сунули ноги в сапоги, похватали портянки подмышки и быстренько накинули свои рюкзаки. В этот момент Ванина жена внезапно замолчала. Это было так неожиданно, что я оторвался от сборов и посмотрел на неё. Она стояла и молча хватала ртом воздух. Я проследил за её взглядом – он упирался в бутылку «Амаретто», украшавшую разорённый стол… Мы пулей выскочили за дверь и загрохотали сапогами по лестнице, а Ванина жена перешла на ультразвук… Когда мы подошли к катамарану, Слава с невинным видом ковырялся в своём рюкзаке. На мои вопросы сбежавший и бросивший товарищей член экипажа ничего вразумительного ответить не смог. Надо сказать, что он до сих пор не открыл мне секрет своего ясновидения, а невнятные объяснения, вроде того, что он выглянул в окно, увидел женщину, идущую к дому, и почувствовал приближающуюся опасность, я не могу воспринимать всерьёз.

          Конечно, Ваниной жене кто-то стукнул, что у неё в доме – посторонние. Новости в посёлках разносятся со скоростью звука. То-то она и примчалась с работы раным-рано. А работала жена в школе учительницей. Не хотел бы я оказаться у неё на уроке на первой парте. Хотя, думаю, что если бы она познакомилась с нами, то поняла, что «эти уроды» в городской жизни - вполне приличные люди. И Слава – чемпион области, и Валеев – доктор наук и профессор, да и я в то время уже был кандидатом наук и преподавал на радиофаке.

Через несколько минут на берегу появился улыбающийся Ваня с моим пакетом в руке. Из-под артобстрела ему удалось вынести самое ценное. Ну, а котлеты остались в кухне на сковороде… Продолжение банкета проходило на палубе катамарана. На открытом воздухе наша компания быстро обросла сочувствующими, друзьями и просто наблюдателями. Кто-то принёс ещё водки, кто-то - закуски, а кто-то – баян. Стало шумно и весело. Но долго такое состояние эйфории продолжаться не могло. Нам надо было где-то ночевать -  ставить палатку, разводить костёр, ну, и всё остальное… На прощание Слава и Ваня выпили по полной эмалированной кружке (хрустальные стопки остались дома) водки за немецкую дружбу и крепко обнялись. Последнее, что ухватил мой взгляд, - человек двадцать на берегу  махали вслед отплывающему катамарану кто - кепкой, а кто - рукой, а наш знакомый  школьный учитель сидел на стуле (откуда взялся стул?) и играл на баяне то ли «Прощание славянки», то ли «На сопках Манчжурии». На судне тоже не отставали – Валеев сидел на моторе, а мы со Славой, обнявшись, полулежали на палубе и горланили какие-то песни. Валеев дал полный газ, и пристань постепенно исчезла за поворотом реки. Напротив последних домов посёлка моторист направил судно к берегу. Дело в том, что у Вани всё происходило настолько динамично, что мы так и не успели воспользоваться белым унитазом. А влаги в организмах накопилось немало. Катамаран зашуршал днищем по песку и остановился. Валеев шагнул в воду…

На его беду дно в этом месте оказалось вязким, и получилось так, что тело уже двинулось к берегу, а ноги увязли в песке… Мы с Лидером сидели на носу катамарана и с удивлением обернулись на громкий всплеск. Валеев ничком лежал в воде. Несмотря на то. что воды было всего по щиколотку, промок он весь – с головы до ног. Мы со Славой ржали дружно, громко, но недолго – надо было спасать товарища. Что-то из сменной одежды нашлось у самого пострадавшего, чем-то поделились мы. Нам было очень весело. Мы хохотали всё время, пока тощий и синий от холода Валеев скакал по берегу на одной ноге, путаясь в чужих штанах, пока выливал воду из сапог и отжимал шерстяные носки. Наконец спектакль закончился, и мы отчалили…. Сидеть на моторе Валеев отказался наотрез, а для укрепления здоровья после непреднамеренного купания потребовал выпить водки. Слава стал было возражать в том смысле, что на такой глубине несчастные случаи не предусмотрены, но компромисс нашли быстро – налили всем. Дальше судном управлял я, и уже в холодных сумерках причалил к берегу возле чьего-то покоса. Покос - это хорошо: поляна и место для палатки, но на покосах никогда не бывает настоящих дров – их уже сожгли те, кто сено косил, сушил, собирал в стога, а потом и вывозил. Но выбирать другое место было поздно – темнело.

Ктамаран ткнулся носом в берег, и Слава, не пощупав дно ногой, спрыгнул в воду. Ему было по грудь. Громко матерясь и цепляясь за траву,                    Слава выкарабкался на обманчивый берег. Последней внятной мыслью, которую я от него услышал, было: «На холоде переодеваться не буду, разводите костёр…» Дальше общаться с ним стало невозможно. «Диверсия! Предательство! Хотели утопить адмирала!» - вопил он на весь лес. Надо сказать, что в разведении костра в «условиях, приближённых к боевым» мы с Валеевым не преуспели – сухих дров на поляне и вокруг не было. И только минут через сорок, с помощью бензина для лодочного мотора, мы разожгли костёр до такой мощи, что он стал пожирать уже и гнильё, и сырьё. Слава сначала язвительно комментировал наши действия, а потом обречённо затих, но не уснул. И только, когда палатка была поставлена, и устроены спальные места, он, громко стуча зубами, переоделся возле костра и залез в спальник. Мы с Валеевым ещё посидели, посмотрели на огонь, покурили, прислушиваясь, как из палатки доносится громкое цоканье зубов.

Утро было тёплым и солнечным, но никто из экипажа не радовался жизни. Мы с Валеевым валили всё на «Амаретто», обвиняя в плохом самочувствии заморский напиток, Слава же обвинял количество, особенно последнюю кружку водки, выпитую с Ваней Зальцманом практически на брудершафт. В этот день, когда нам встречались утки, Лидер вскидывал ружьё, стрелял (и, надо сказать, попадал), а после выстрела бросал ружьё на катамаран и хватался обеими руками за голову… Слово «опохмелиться» вызывало у всех рвотный рефлекс, и мы весь день плыли и плыли, разматывая километры Северной Сосьвы. К вечеру следующего дня из-за мыса реки показался посёлок, в котором нас ждали друзья, баня и самолёт АН-2  до железной дороги.

Комментарии(0)

Обратная связь

Все поля обязательны для заполнения.
Ваш вопрос, предложение, пожелание